Рукотворный Апокалипсис

Одоевский предсказал множество научно-технических изобретений┘
Петр Соколов. Ассамбляж. 1925. Частное собрание, Москва

Дорог любой повод поговорить о Владимире Одоевском (1803–1869), остающемся одним из самых недооцененных русских писателей (несмотря на неугасающий к нему интерес). Правда, в беглом очерке мы сможем обратить внимание лишь на два момента. Первый – это вклад Одоевского в генезис русского экзистенциально-философского романа, вершинами которого стало творчество Достоевского, Толстого и Платонова. Второй момент можно было бы счесть интеллектуальным курьезом, если бы он не давал представление о напряженности и размахе философских исканий Русского Фауста.

Начнем с курьеза. Принято отмечать широту интересов Одоевского и количество его сбывшихся предсказаний как в социальной сфере, так и в области научно-технических изобретений (ткань из «эластического стекла», искусственные заменители дерева и металла, цветная фотография, воздушный транспорт, космические полеты). Но более всего впечатляет другой случай предвидения. Одоевскому принадлежит первое в русской литературе (а может быть, и в мировой) описание Рукотворного Апокалипсиса, ставшего навязчивой идеей мыслителей XX века.

Конечно, апокалипсис как результат вторжения потусторонних сил, стихийного бедствия или эпидемии – это один из самых древних и избитых сюжетов. Но речь идет о гибели всего живого в результате целенаправленного использования некоего технического изобретения, условно называемого Машиной Конца Света (по-немецки – Weltuntergangsmachine).

Считается, что первым идею «искупления» мира путем его уничтожения высказал немецкий философ Эдуард фон Гартман в трактате «Философия бессознательного» (1869). По его мнению, коллективное самоубийство человечества приведет к исчезновению мироздания (логичный вывод для философа-волюнтариста).

Однако, похоже, приоритет в этой области принадлежит Одоевскому. Заключительный абзац «Последнего самоубийства» – вставной новеллы из романа «Русские ночи» (1844) – стоит того, чтобы быть процитированным: «Наконец, явился он, мессия отчаяния! Хладен был взор его, громок голос, и от слов его мгновенно исчезали последние развалины древних поверий. Быстро вымолвил он последнее слово последней мысли человечества – и все пришло в движение, – призваны были все усилия древнего искусства, все древние успехи злобы и мщения, все, что когда-либо могло умерщвлять человека, и своды пресеклись под легким слоем земли, и искусством утонченная селитра, сера и уголь наполнили их от конца экватора до другого. В уреченный, торжественный час люди исполнили, наконец, мечтанья древних философов об общей семье и общем согласии человечества, с дикою радостию взялись за руки; громовой упрек выражался в их взоре. <...> раздался грозный хохот, то был условленный знак – в одно мгновение блеснул огонь; треск распадавшегося шара потряс солнечную систему; разорванные громады Альпов и Шимборазо взлетели на воздух, раздались несколько стонов... еще... пепел возвратился на землю... и все утихло... и вечная жизнь впервые раскаялась!..»

А теперь о серьезном. В современном литературоведении как будто устоялась точка зрения, что во второй половине XIX века в России произошло рождение нового типа реализма и соответствующего ему типа романа. Воспользуемся, например, результатами исследований Игоря Виноградова. По его мнению, центральной эстетической категорией реализма первой половины XIX века было социально-типическое, «типические характеры в типических обстоятельствах». Достоевский же впервые поставил в центр «общебытийный, экзистенциальный план человеческого существования – духовный опыт человека, покусившегося на пересмотр самих основ нравственного бытия человека, принятых в человеческом обществе». Начиная с «Преступления и наказания» Федора Михайловича повсюду занимает «экзистенциально-первичные поиски свободного человеческого духа, суверенно самоопределяющегося через ту или иную нравственно-мировоззренческую ориентацию, которую герой пытается жизненно-практически осуществить, а тем проверяет ее истинность». Таким образом, поздний роман Достоевского построен по принципу доказательного философско-психологического эксперимента, где исходно заявленный образом героя нравственно-философский принцип затем проверяется в ходе развития сюжета и либо «обосновывается», либо, напротив, «опровергается».

Гораздо меньше ясности существует в вопросе о генезисе новаторского художественного метода. При этом несомненно, что в творчестве Достоевского наблюдается четкий водораздел – «Записки из подполья».

Предыдущие произведения писателя неплохо укладываются в русло «критического реализма» и «натуральной школы». Последующие – лежат в азимуте экзистенциально-философского романа. Налицо «фазовый переход». Что же позволило Достоевскому преодолеть его столь стремительно?

Ответ прост. Построение романа по принципу философско-психологического эксперимента было разработано в русской литературе не Достоевским. Именно такую внутреннюю структуру имеет первый русский философский роман «Русские ночи» (1844) князя Владимира Одоевского. А о знакомстве Достоевского с творчеством Одоевского говорит уже то, что эпиграф к дебютной повести «Бедные люди» был взят Достоевским именно из творчества его старшего современника.

Одоевский и Достоевский. Что родство этих двух имен идет дальше созвучия, становится очевидным, если прочитать друг за другом «Город без имени» и «Последнее самоубийство» Одоевского и «Великого инквизитора» и «Сон смешного человека» Достоевского. Приемы, которыми пользуются писатели, поразительно похожи, различны лишь болезни, против которых они выступают: утилитаризм и мальтузианство в одном случае и позитивизм и социализм – в другом. В этом смысле творчество Одоевского образует своеобразный романтический пролог к повестям и романам Достоевского. В ретроспективе все выглядит таким образом, как будто критические реалисты и романтики-любомудры (одним из которых был Одоевский) рыли тоннель с разных концов – и, наконец, встретились. И точка их встречи – Достоевский.

Замечу, что мысль об идейно-эстетической близости «фантастических рассказов» Одоевского и Достоевского была впервые высказана литературоведом Георгием Фридлендером (1915–1995). Другой литературовед, Ромэн Назиров завершил свою статью «Владимир Одоевский и Достоевский» (1974) словами: «Итак, значение Владимира Одоевского для Достоевского представляется гораздо большим, чем до сих пор отмечалось исследователями. Владимир Одоевский ≈ писатель, чье творчество «работало» на таких гигантов, как Гоголь, Лермонтов, Тургенев и Достоевский. Не сравнимый с ними по масштабам своего дарования, он тем не менее сослужил большую службу русской литературе┘ Во всяком случае, история литературы до сего дня далеко не исполнила свой долг по отношению к Владимиру Одоевскому». Не исполнила она его и поныне.