![]() |
Я не в силах быть нянькой чужому горю. Рисунок Екатерины Богдановой |
Книгу открывает поэтический раздел. Его первую часть составляет лирический сборник «Неподвижное солнце», в 2012 году отмеченный поэтической премией «Серебряный век». Вторая часть раздела – цикл «Из черной тьмы небытия…», давший название книге.
Прозаический раздел включает шесть повестей и рассказов, в числе которых – составившие изданный в 2014 году сборник «Друг бесценный: четыре истории о любви» и очерковый цикл «У мирного порога моего», получивший в 2006 году премию журнала «Звезда» (один из очерков, «Вышивка крестом», был также отмечен премией журнала «Юность»).
Названия циклов аллюзионны. «Неподвижное солнце» – реминисценция из последней строки стихотворения Владимира Соловьева «Бедный друг, истомил тебя путь…»; «У мирного порога моего» – слова Пушкина. Эти цитаты – ключи к содержанию книги. Основные концепты стихотворения Соловьева – смерть, время и любовь. Строка из Пушкина на первый взгляд вызывает идиллические ассоциации, отвечающие содержанию очерков, в которых с любовью создан образ родного дома. Но вместе с тем читатель помнит, как начинается та элегия Пушкина, в которой эта строка – вторая по счету; ее первый стих – «Я видел смерть; она в молчанье села…». Так вводятся главные темы книги – экзистенциальные: жизнь, смерть, любовь и – личностное измерение времени – память.
Несмотря на то что составившие книгу произведения создавались в разное время и принадлежат к разным жанрам, ее отличает исключительное проблемно-тематическое единство. И повести, и очерки, и стихи варьируют одни и те же ситуации: воспоминание о светлом прошлом и тревожное ожидание будущего, любовь, ищущая и не находящая ответа, созерцание природы, размышления о смерти, опыт веры. Их многократное, многостороннее освещение создает стереоскопический эффект. Книга тем самым обнаруживает свою циклическую природу.
Черты поэтической манеры Тахо-Годи – классическая ясность языка и раскрытие глубины смысла в простых, даже обыденных ситуациях, символизация бытовых деталей, напоминающие о ранней Ахматовой или позднем Пастернаке.
Поэтическая техника богата и разнообразна; она аккумулирует традиции русской версификации от пушкинской эпохи до наших дней. Тахо-Годи обращается и к классической силлабо-тонике, и к дольнику, и к верлибру, переживая диалог с поэзией прошлого как эмоциональный опыт. Это ощутимо в стихотворении-метатексте из двух строф, где движению темы аккомпанируют изменение метра, из тактовика выравнивающегося в почти правильный амфибрахий, и неожиданная после холостых стихов первой строфы давно знакомая рифма в финале:
Я ищу нового слога,
Как ищут новой любви,
Но старые рифмы сильны,
Как прежнего чувства оковы.
И старые ритмы звучат,
Как голос знакомый и нежный,
И трудно не бросить взгляд
На прошлое – пусть
безнадежный
Есть у поэта излюбленные приемы – прежде всего неточная рифма-ассонанс, обычно мужская открытая и чаще всего в четных строках катрена, так что непривычность звучания читатель ощущает в сильном месте – в конце строфы, как в следующем стихотворении из четырех строк:
У каждого свой путь,
своя судьба,
Свой календарь ошибок
и просчетов,
Беспочвенных надежд,
бессмысленных восторгов,
Свое надрывное,
мучительное «я»
![]() |
Елена Тахо-Годи. Из черной тьмы небытия… Стихотворения. Повести и рассказы. – М.: Водолей, 2022. – 724 с. |
Прозе Тахо-Годи присущ глубокий психологизм. В повествовании господствует точка зрения центрального персонажа, и в первую очередь именно на него направлен психологический анализ. Передача размышлений соединяется с диалогами, детализированными портретами и пейзажами. Прием ретроспекции сополагает эпизоды, развертывающиеся в разных временных планах и словно комментирующие друг друга. Внешняя простота стиля подчеркивает его насыщенность смыслом. На фоне повседневного быта разворачиваются сюжеты, исполненные подлинного душевного драматизма.
Творчество Тахо-Годи – интеллектуальная литература, адресованная читателю, хорошо помнящему классическую поэзию и прозу: распознавая прообразы мотивов, он заметит новаторство их трактовки. Эпиграфы из Пушкина, Блока, Кузмина, цикл «Памяти ушедших поэтов» с посвящениями Блоку, Сологубу, Случевскому, Пастернаку, Владимиру Соловьеву, а также поэтам Царского Села: Пушкину, Анненскому, Ахматовой – и писателям Германии, прежде всего Гёте, – лишь самые очевидные примеры этого литературного диалога. Так, в стихотворении «Душа – как Эолова арфа…» за ясной аллюзией на балладу Жуковского следует менее заметная, но оттого не менее важная вариация темы другого его произведения – отрывка «Невыразимое». Варьирующее пушкинский мотив обращение к поэту: «Ты сам себе судья» – развивается не как у Пушкина в эстетическом, а в онтологическом плане. Тема поэтической искренности раскрывается в столкновении двух очень разных реминисценций – из иронического отступления «Евгения Онегина» и проникновенно-печального стихотворения Баратынского «Мой дар убог и голос мой не громок…»:
Но если голос твой средь
тысяч голосов,
Как в хаосе всемирном,
не потонет,
Быть может, он неясной
силой слов,
Как и меня, кого-то
также тронет
В стихотворении, завершающем поэтический раздел книги, хрестоматийные слова из «Гамлета» приобретают иной, нежели у Шекспира, смысл:
Что будет дальше?
Дальше – тишина,
Сквозное небо с белопенной
зыбью,
Сверкающая, как слеза, звезда,
Восход пурпуровый
над первозданной синью…
А в сюжете повести «Лизка», об учительнице английского языка и ее ученице, в какой-то момент угадывается намек на повесть Распутина «Уроки французского», с инверсией ситуации, – но затем сюжет продолжает развиваться в другую, совершенно неожиданную сторону.
В игре реминисценций классический претекст вспоминается вместе с интерпретацией, также уже ставшей классикой. Так, стихотворение Тахо-Годи «Гамлет» напоминает не только о Шекспире, но, конечно, и о Пастернаке, а стихотворение «Улица Варварка» – не столько о «Затворнице» Полонского, сколько о новелле Бунина «В одной знакомой улице» из «Темных аллей».
Но в созвучии литературной традиции лишь яснее слышен собственный голос поэта. Творчество Тахо-Годи глубоко личностно и эмоционально. В сборнике немало таких стихов, которые хочется выучить наизусть: читателю кажется, что поэт говорит это о нем. Вот, например, начало «Разговора с собственной душой»:
Маленький друг мой,
мой жалкий,
Как тебе там в глубине?
Или другого стихотворения:
Я не в силах быть нянькой
Чужому горю.
Я и свое-то баюкать устала,
Повторять бесконечно:
Спи, моя радость,
Ты одна у меня
От любви осталась
И еще:
Одиночество – это когда
с фотографий
исчезает собственное лицо,
потому что некому сказать:
улыбнись – я снимаю
Многие стихи в сборнике, как и проза, глубоко трагичны. Но боль преодолевается ощущением красоты мироздания:
Насладиться бы влагою
хвойною,
Сладким запахом прелой
листвы,
Отдаваясь душою свободною
Созерцанию красоты.
В каждом взгляде увидеть
вселенную
И в проталинах голубизну
Безграничную и нетленную,
Словно явственно
вечность саму
И, возможно, самая тяжелая, горестная и сильнее всего поражающая читателя вещь в сборнике – очерк «Васильки» об умирании старого человека завершается удивительным финалом, где примиряет со страданием память. После кончины дяди, описанной в очерке, после похорон рассказчица вспоминает годы своего детства, когда она гостила у него на даче; и последняя сцена – словно кинематографический кадр: он, еще молодой и сильный, несет ее, девочку, на плечах через поле, «…усыпанное голубыми звездочками-васильками. На душе легко и радостно. Я знаю, что это – дорога домой. Я знаю, что все меня любят».
Книга названа по первой строке стихотворения, открывающего одноименный цикл. В его контексте речь идет о небытии человека до рождения. Но символический смысл этих слов шире: их идея – из темноты вырваться к свету.
комментарии(0)