![]() |
Однажды, яблоко вкусив, Адам почувствовал влеченье… Тициан. Грехопадение человека. Около 1550. Прадо, Мадрид |
Однажды, яблоко вкусив,
Адам почувствовал влеченье,
И, Бога-папу не спросив,
Он Еве сделал предложенье.
А Ева, опустив глаза
(Хоть и ждала мгновенья эти),
Была строптива, как коза:
– Зачем в Раю нам,
милый, дети?
Мило, по-детски, и – так легко сделано. Однако жареный карась никогда не ответит на вопрос про улыбку.
Вспыхивает метафизика, но и в ней, в попытках добраться до тайн строения всего, кругло живет и играет нечто условно детское. Так легче говорить – будто и взрослеть не надо:
О бублик, созданный
руками хлебопека!
Ты сделан для еды,
но назначение твое высоко!
Ты с виду прост,
но тайное твое строение
Сложней часов, великолепнее
растения.
Олейников рассказывал истории в стихах, занятные, с усложнением внутренних связей внутри них. Он творил детские небеса, экспериментируя с языком, как с космосом, погружение в который столь великолепно, что не может быть чревато.
Не может…
Оказалось – предельно чревато. Стоило ему жизни, не тронув стихи. А как их тронешь – задорные и ершистые, детские и сверхвзрослые, забавные и абсурдные.
Весь Олейников – замечательная многоцветная смесь, оттеночная гамма, игра в действительность. Игра не взрослеющего поэта, не понимающего – как так, за стихи могут убить. Иронический излом обретает метафизическое содержание, через фильтры наблюдения проводится опыт образов мистерии яви:
Однажды Склочник
В Источник
Плюнул с высоты.
...С тех пор Источник
с ним на «ты».
Легкость оптики, присущая Олейникову, позволяет истолковать философию взаимоотношений предельно не всерьез:
Пришел я в гости, водку пил,
Хозяйкин сдерживая пыл.
Но водка выпита была.
Меня хозяйка увлекла.
Она меня прельщала так:
«Раскинем с вами бивуак,
Поверьте, насмешу я вас:
Я хороша, как тарантас».
Всерьез и не надо, мало ли глупостей творится с отменно серьезными минами. А у Олейникова – кучеряво-изящно, было ли, не было, конкретно ль мерцала выпитая водка, зажигая сердце, или все привиделось.
И стихи остаются как факт обыденного-немыслимого. Казалось, обыденность не способна устроить Олейникова, ее все время требовалось сбивать с панталыку, менять градус восприятия, раскручивать новые обороты. Иначе – скучно, вязкая давящая атмосфера затянет, не даст досмеяться до конца. Хоть над самим собой, хоть над миром, превозносящим всякую ерунду.
Физика мира превращается в физику действа, ставя в нелепое положение ученого, и то, как своеобразно использует Олейников слова, свидетельствует об особом отношении к ним, имеющим каждое свой окрас, свой молекулярный состав, плотность и много чего еще:
Наливши квасу
в нашатырь толченый,
С полученной молекулой
не может справиться
ученый.
Молекула с пятью
подобными соединяется,
Стреляет вверх,
обратно падает
и моментально
уплотняется.
Абсурд для поэта естественен, как элемент жизни, где так часто декорум замещает сущность, но абсурд его весел – он танцует, притопывая ножками, хлопает ручонками и не ожидает расплаты.
Вот и виноград алхимически превращается в смородину, вот и детский стих выкругляется с такою забавною нежностью, что сложно поверить, будто существуют взрослые. Все есть – выросшие дети, поэтому:
В чертогах смородины
красной
Живут сто семнадцать
жуков,
Зеленый кузнечик прекрасный,
Четыре блохи
и пятнадцать сверчков.
Каким они воздухом дышат!
Как сытно и чисто едят!
Как пышно над ними колышет
Смородина свой виноград!
И пышны эти чертоги особенной своею речью, завораживают, хочется уменьшиться до размера сверчка и – к ним.
Многое завораживает в поэзии Олейникова. Многое хочется удержать в ячейках памяти. И трагическая жизнь поэта мерцает своеобразным символом, который не истолковать.
комментарии(0)